И снова о русской интеллигенции
(Постыдное самоцитирование)
Некоторое недопонимание, встретившее давешнюю шутку автора и выраженное иными знакомыми как в электрических, так и в изустных беседах, привело автора к необходимости написания более пространного сочинения на тему феномена т. н. русской интеллигенции. Оговоримся сразу, что автор отнюдь не почитает свою настоящую позицию свежей или самобытной, всё это так или иначе уже много раз высказывалось в разных местах разными людьми, автор же таковое мнение просто разделяет да и всё.
Начнём с того, что известная фраза: "Какой же я интеллигент? У меня специальность имеется." — приписывается Льву Гумилёву и ходит среди досужих людей с советской поры. С советских же времён (притом с ранних) известен пародийный образ интеллигента, воплощённый Ильфом и Петровым в персонаже Вассисуалии Лоханкине. Всё это можно считать кровавым наветом на русскую интеллигенцию, но тогда ещё более кровавым наветом следует считать все пьесы Чехова. Думается, именно он, великий реалист, впервые показал эту самую интеллигенцию так беспощадно правдиво, что, читая какой-нибудь "Вишнёвый сад", ко второму акту даже самый далёкий от социалистического утопизма человек начинает почти с облегчением вспоминать, что в реальной истории вскоре после описываемых Чеховым событий пришли большевики и в горниле русских страданий спалили всю эту бездарную сволочь. Одним словом, критика и пародии на интеллигенцию появились, кажется, вместе с самой интеллигенцией. И критика эта, как ни странно, исходила чаще всего от людей, которых интеллигенция считала частью себя.
Но всё-таки что означает это слово "интеллигенция", на кой чёрт вообще понадобилось изобретать этот термин? Нет, в самом деле, Пушкин же с Гоголем отлично обходились и без него. Несмотря на то, что слово это само по себе встречается и в первой половине XIX столетия, думается, по-настоящему оно вошло в русский обиход со второй его половины. Собственно, произошло это именно тогда, когда образованность стала проникать в самые неожиданные слои русского общества, перешагнув границы дворянского и духовного состояний. Именно тогда, сперва продублировав, а затем и заменив устаревший и семантически маловразумительный термин "разночинец" слово "интеллигент" (значение которого не менее туманно) стало обозначать и просто образованного человека, и носителя прогрессивных, либеральных (здесь это слово можно употребить без кавычек), демократических и т. п. идей.
Дальше — больше, ко второй половине двадцатого века слова «интеллигент», «интеллигенция», «интеллигентный» перестали вообще хоть что-нибудь значить. Вернее, значение сильно зависело от контекста. К примеру, когда автор в восьмидесятых в школе учил, что в партию трудовиков, среди прочих социальных групп, входила сельская интеллигенция, то это означало конкретную социальную прослойку (земские учителя, врачи, чиновники и т. п.); а если автору велели вести себя в театре интеллигентно, то это значило, что в театре надо было показать себя воспитанным отроком и не позорить родителей своих. Человек, обладающий природной деликатностью, а иной раз и просто робкий и нерешительный в общении, мог быть назван интеллигентным, будь он трижды колхозником или рабочим; в то же время какой-нибудь хорошо образованный моветон интеллигентом не признавался. А ещё интеллигенция — это было самоназвание группы людей, считавших, что они в ответе за нацию, страну и, быть может, даже планету.
Надо полагать, что именно времени и условиям возникновения это явление и обязано своими наиболее одиозными родовыми травмами. На рубеже XIX и ХХ вв. образованным разночинцам стало казаться, что они — соль земли русской только потому, что их родители нашли возможность их обучить в приличном месте. К несчастью для формирующейся интеллигенции, основная масса русского народа невольно поддержала в них это дикую фантазию, случайно приравняв их к дворянам, которых (тоже уже незаслуженно, по инерции) некоторое время продолжала ставить над собой. Привилегированность же дворян когда-то имела под собой почву архаичного общественного договора, по которому привилегии дворянами получались в обмен на их воинскую и статскую службу. К рассматриваемому времени дворяне обеспечили себе положение, при котором служить им было необязательно, а привилегии за ними тем не менее сохранялись. Ближе к революции мы видим уже окончательно слившихся между собой образованных разночинцев и «прогрессивных» от безделия дворян. Этот новый подкласс русского общества легко перешёл в мнимо бессословное общество, которое пытались построить большевики, перешёл не утратив своей веры в то, что имеет право, и даже обязан, учить русский народ, наставлять и представлять его.
Именно такое (ненормальное) положение привилегированного класса раз от разу пытается воспроизвести интеллигенция, не понимая того, что если на рубеже XIX-XX вв., по темноте и многовековой инерции народной массы это положение какое-то (как видим, очень недолгое) время и могло иметь место, то сие вовсе не значит, что этакое и нынче прохиляет — то были уникальные исторические условия. Ну не бывает такого общества, где имеется привилегированный класс, который ровным счётом ничего не делает и ни за что, кроме презрения к остальному народу, не отвечает!
В наше время вся масса русского народа имеет, как малое, среднее школьное образование. Но таких людей мало, а в основном русские люди, даже самого простого звания, получают какую-нибудь специальность (хотя бы в среднем специальном образовательном учреждении). Не станем говорить, что очень велик процент людей, получающих какое-никакое высшее образование. Скажем прямо: население современной России достаточно образовано, чтобы не нуждаться в направляющей и руководящей роли интеллигенции. А самое любопытное, что эта самая русская интеллигенция в наши дни, говоря мягко, не является выразителем мнения и воли русского народа, от имени которого норовит высказываться. И, если уж совсем ничего не таить, то нельзя не заметить, что по уровню образованности и по числу талантов на душу населения, нынешние интеллигенты совсем не то, что давешние. Единственное, что нынешним удаётся не хуже, чем преждебывшим, так это страсть любоучительства. Почему-то это малое стадо считает себя в праве превозноситься над основной частью их народа; считать себя особенными; полагать себя достойными и способными определять, что для народа/страны/общества лучше, а что хуже, что вообще хорошо, а что плохо, что прогрессивно, а что отстало.
Очевидно, что при таком отношении к русской интеллигенции автор не без иронии относится и к ней самой, и к её месту в русском обществе, и к обращениям к ней кого бы то ни было и наоборот.